Дискурсы надзирателей и заключенных

Недавно мои товарищи из пермского отделения «Сути времени» опубликовали серию интервью с бывшими сотрудниками советской пенитенциарной системы. Публиковались эти материалы под общей рубрикой «Пермь – 36: правда и ложь» (Части 1, 2, 3, 4) и направлены были непосредственно против пропагандистской деятельности пермского «музея политических репрессий». Конечно, сами по себе опубликованные материалы не ставят точку в «поисках правды», но, по-моему, они идут именно к «правде», но идут нестандартными путями, которые хотелось бы обсудить.

Некоторые критики материалов посчитали, что эти интервью – никакие не интервью, и вообще ничего не доказывают. Современная историческая наука активно пользуется устными свидетельствами как новым видом исторического источника. В отличие от официальных документов, такие источники имеют свою специфику, но ценность их столь велика, что уже сформировалось особое исследовательское направление – «устная история». Голоса простых людей, живших в ту или иную историческую эпоху, наблюдавших непосредственно крупные исторические процессы (например, коллективизацию или Великую Отечественную войну), могут быть собраны, тщательно атрибутированы (кем, когда, где, с чьих слов записано) – и подвергнуты исторической интерпретации. С учётом того, что позиция наблюдателя всегда влияет на поведение информанта (даже на поведение физических частиц, как известно, влияет).

Интервью, опубликованные моими товарищами, не являются журналистскими интервью – они ближе именно к устным историческим источникам. Правда, оформленным не вполне корректно (лиха беда начало!). Но что если всем, кто всерьёз интересуется советским наследием, записать интервью со своими родственниками? Мы получили бы бесценную базу знаний. Такая база не может перекрывать классические источники, но она бы их существенно дополнила. Можно разработать программу такого массового интервьюирования: коллективизация, война, советская школа, советский заводской быт, отдых, досуг, культурные предпочтения… Собрать тысячи интервью, проанализировать их (это задача, конечно, не на один год) – и создать объёмное знание о советском проекте.

Такого рода свидетельствами пользуются активно современные историки ГУЛАГа и, шире, пенитенциарных систем. Но вот в чём странность: как правило, информантами выступают только заключённые. Здесь существует огромная традиция. Дискурс заключённых был сформирован в художественной литературе (Солженицын и Шаламов задали как бы две линии этого дискурса). Философски он был обоснован французским философом Мишелем Фуко, который провёл глубокую критику официального знания о тюрьме, преступлении, порядке суда и наказания (см. его талантливую книгу «Надзирать и наказывать»). Начиная с перестроечного времени, в России дискурс заключённых легализуется, становится респектабельным и единственно-подлинным дискурсом о политических режимах. Сами концепты: «режим», «борьба с системой», «узники совести» – функционируют внутри этого дискурса, в нём обретают свои значимость и действенность. Мир маргинального знания, к которому хотел прорваться Фуко, стал миром власти.

А вот дискурс людей службы оказался проклят и забыт. В том дискурсе фигурировали другие концепты: «наше государство», «служу Отечеству», «враги Отечества». О таком (или близком к нему) типе дискурса Фуко читал разоблачительные лекции – они изданы в книге «Нужно защищать общество». Дискурс людей службы (особенно службы в пенитенциарной системе) был исключён, выведен в маргинальное пространство. Позиция, в рамках которой «режим» и «система» назывались «Отечеством», заняла место в разговорах на кухнях, в постфольклоре, в малотиражной оппозиционной печати. Отныне эта позиция ушла в маргинальные знания.

Стоило активистам «Сути времени» дать слово людям службы, как посыпались упрёки: как можно верить надзирателям, а не заключённым! Верить никому в данном случае не нужно – стоит, однако, ввести в интерпретацию оба дискурса, стоит взвесить слово «узников совести» и слово «людей службы». Отрефлексировать, каков вес идеологии в каждом из этих дискурсов, какие «ретроспективные аберрации» характерны для них, какие фольклорные мотивы превратились в предмет убеждения (как это обычно и бывает), учесть мотивацию говорящего. Но что сделала своими материалами «Суть времени», так это попыталась выступить против дискурсивной политики антисоветского официоза, нарушить табу на слово «надзирателей» и вывести на свет репрессированный дискурс. С этими материалами ознакомились десятки тысяч человек. Это не аудитория Первого канала, но в целом запрос на развёрнутые свидетельства людей службы оказался велик.

Критики указывают, что авторы материалов не дали слова заключённым. Но ведь «узники совести» имеют широкий доступ к публичности, “солженицынская” версия советской истории, смею полагать, давно донесена до народа (тем более, до активных пользователей интернета) – какой смысл её всё время повторять? Бесконечно продвигают её те, кто принимает весьма антидемократичную идею о непреходящей «исторической амнезии» народа, который не знает «правду» об обществе, в котором он жил. Это позиция исключения всех неофициальных мнений, любых версий, отличных от того современного официоза, который сконструирован из материалов советской маргинальности.

Думаю, в исполнении этого замысла (в опубликованном цикле “Пермь — 36: правда и ложь”) ещё найдут немало слабых мест, будет указано на какие-то неточности и т.д. Нам же важно оценить, во-первых, новизну добытой информации, а во-вторых – сам характер начинания, саму установку дать слово другому, услышать то, что до сих пор презираемо и изгоняемо из знаний интеллигентов, журналистов и даже исследователей. Настало время всерьёз выслушать людей службы.

Илья Роготнев

 

 

Оставить комментарий

*