Политическая библиотека: Михаил Бахтин

Михаил Бахтин

Михаил Бахтин

Русский мыслитель Михаил Михайлович Бахтин (1895 – 1975, философ, литературовед, языковед, методолог гуманитарных наук) имеет счастливую писательскую судьбу. Его одинаково высоко ценят отечественные либералы и отечественные почвенники. Первые – за проповедь свободы и равноправного диалога как основы человеческого бытия, вторые – за консервативные взгляды и особую философию духа, продолжающую традиции русской национальной мысли.

Бахтина-философа рассматривают в разделах герменевтики, эстетики, антропологии. Но своими трудами он всю жизнь строил именно историософию, вполне себе любопытную, данную, однако, в форме теоретической истории литературы. Сегодня, когда каждый может познакомиться с академическим собранием бахтинских сочинений (благодаря Вадиму Кожинову и Сергею Бочарову), оценить бахтинское наследие в этом, историософском, аспекте не представляет труда.

(1) В бахтинской теории романа достаточно отчетливо прослеживается мысль о столкновении в истории литературы двух идеологических тенденций, которые условно можно обозначить как «эпическую» и «романную». Роман, по Бахтину, появляется относительно поздно и связан с принципиальной незавершенностью, необычайной свободой в отношении не только к форме, но и к содержанию. Дистанцированная, объективная эпическая позиция (эпическое почтение к богам и героям) «снимается» в романном искусстве, в котором утверждается современность и неоднозначность изображаемого: «эпические оценки» погружаются в многообразные и противоречивые контексты. Роман направлен на радикальное освобождение художественной мысли. Главной истиной романного искусства является становящееся бытие, в то время как эпос обусловлен идеологией ставшего, устоявшегося, стабилизированного. Однако вопрос не ограничивается одним лишь романом, утверждающим новые приоритеты по отношению к классическому эпосу: «Началась длительная борьба за романизацию других жанров, за их вовлечение в зону контакта с незавершенной действительностью» («Эпос и роман»). Итак, эпос – это ставшее, а роман – становящееся.

(2) При таком понимании романа как особой зоны эстетического контакта с действительностью становится очевидным, что полифонический роман (Бахтин считал, что эту разновидность романа создал Достоевский) – закономерный итог развития этого жанра: здесь действительность окончательно лишается завершенности («эпичности»), поскольку не объективируется, не «овнешняется» авторской волей. По Бахтину, в полифоническом романе Достоевского впервые зазвучали «чистые голоса» героев, освобожденные от диктатуры авторской тенденциозности; героям здесь передоверено право самим произносить «слово о мире» и себе самих, в то время как в монологических романах Тургенева, Гончарова, Льва Толстого автор-творец всегда оставлял последнее слово за собой. Оппозиция «монологизм – полифонизм» явно коррелирует с оппозицией «эпос – роман».

(3) В корреляцию с названными парами понятий входят и бахтинские концепции монолога и диалога. В последнем, по Бахтину, слово лишается однонаправленности, однозначности, оно становится «двуголосым». В диалоге, как утверждает мыслитель, и человеческие сознания обретают подлинную, полноценную жизнь.

(4) Рассматривая историко-литературные концепции Бахтина мы почти везде обнаружим описание этих противоборствующих идеологических тенденций, в частности, в жестком противопоставлении смехового и серьезного. Карнавальный смех, в концепции ученого, выражает восприятие жизни как становящегося бытия, разрушения всех устоявшихся точек зрения и порядков, как постоянных смен и обновлений. Серьезная культура Средних веков, напротив, авторитарна и иерархична. По Бахтину, карнавализация тесно связана с романизацией литературы, а последний процесс завершается формированием полифонического романа, в котором диалогическое торжествует над монологическим – все бахтинские категории связаны генетической связью. (5) Смеховое-романное-полифоническое-диалогическое и серьезное-эпическое-монологическое сталкиваются и в поле пространственно-временных структур литературы: в эссе «Формы времени и хронотопа в романе» Бахтин описывает, как поток становящейся, современной, текущей жизни постепенно разрушает хронотопические вертикали и жесткие структуры.

Итого: эпосы замещаются романами, монологизм сокрушается полифонизмом, а монолог – диалогом, смеховая стихия взрывает серьезный порядок, а горизонталь сменяет вертикаль.

Эти два идейно-стилевых потока мировой литературы (и культуры) имеют определенные метафизические обертоны. Строгие иерархические структуры, авторитарные идеологические позиции обращаются в карнавальной эстетике в «смешные страшилища». В бахтинской системе эпически-монологическое начало демонизируется. С другой стороны, диалогическое и смеховое предстают как идеальная репрезентация очеловеченности. Бахтин берет в свидетели великого гуманиста Пико дела Мирандолла, чью философию стремится подать как коррелят раблезианского искусства: «… Пико утверждает, что человек выше всех существ, в том числе и небесных духов, потому что он есть не только бытие, но и становление. Человек выходит за пределы всякой иерархии, так как иерархия может определять только твердое, неподвижное, неизменное бытие, но не свободное становление. <…> Человек не есть нечто замкнутое и готовое, – он не завершен и открыт: это – основная идея Пико дела Мирандолла» («Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса»). Эти гуманистические характеристики человека явно сближаются с бахтинскими характеристиками романа, который понимается прежде всего как незавершенная и становящаяся литературная форма. Переходя друг в друга, бахтинские категории проявляют не только диалектическую противоречивость, но и универсальную многоаспектность: в намеченной бахтинской историософии есть место субъектности и власти объективированных структур, смеху и предельной серьезности, борьбе эстетических форм, столкновению картин мира, наконец, проявлению неких метафизических пределов социальной истории. Развитие литературы обнаруживает, таким образом, своеобразный прогресс свободы, но качество этой свободы особое: перед нами отнюдь не гегелевское понимание логики истории, ведь бахтинская свобода – смеховая, анти-эпическая, всё и вся диалогизирующая. Неслучайно Бахтин настойчиво противопоставляет карнавал сатире: последняя слишком монологична и авторитарна. История литературы заключает в себе историю бытия, которое представляет собой своеобразный прогресс свободы как диалогизирующей, разрушающей все вертикальные и иерархические отношения стихии и создающей новые жизненные миры. Какие именно новые миры? Бахтин вполне честно и подробно эти новые миры описал. Просто нужно внимательно Бахтина прочитать.

Если Новое время отправило в отставку Господа Бога, заявив, что обойдётся своим разумом («Я не нуждаюсь в этой гипотезе»), то время новейшее начало наступление на сам разум, противопоставив ему Волю (ницшевскую волю-к-власти, хайдеггеровскую волю-к-воле). Заметим, что до Шопенгауэра философия Запада не знала никакой воли, независимой от разума. После Шопенгауэра – начинается клинс разума и воли: «Кто ни во что не умеет вложить воли, во всё вкладываент смысл» (Ницше).

Мы знаем множество утопий разума, а вот утопий воли как будто по определению быть не может: утопия есть уже некоторый разумный диктат над волей, воля – антиутопична. Между тем, один интеллектуальный бестселлер XX века конструирует Царство Воли – это книга Бахтина о Рабле и народной смеховой культуре. Бахтинский карнавал – это Царство Воли, где все вечно перерождается, переворачивается, насыщается, опорожняется, пребывает в состоянии абсолютной негативной свободы (свободы-от, но не свободы-в). Воцарение неразумной воли уже было показано Рабле и Бахтиным в короевстве Пантагрюэля: весёлом, беззаботном, обильном, телесном – жрущем, испражняющемся, трахающемся и снова жрущем.

Алексей Федорович Лосев зподозрил Рабле в сатанизме, а Бахтина – в пропаганде сатанинской эстетики. Но Бахтин по-прежнему занимает прочное место в пантеоне русских консервативных богов. Вероятно, глубина его мысли, полёт его слога, острота его взгляда притягательны и ценны независимо от того, сыграло ли всё это на стороне зла. по свидетельству Сергея Бочарова, Бахтин говорил о советской эпохе: «Всё, что было создано за эти полвека на этой безблагодатной почве под этим несвободным небом, все в той или иной степени порочно». Относил он сказанное и к своим книгам. Быть может, к ним в первую очередь.

Илья Роготнев

 

 

Читайте также:

Политическая библиотека: «Одиссея»

Политическая библиотека. «Истоки и смысл русского коммунизма»

 

 

 
Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

Оставить комментарий

*