Культура: проблема определения

Культура: проблема определения

Каждый, кто изучал в вузе загадочную дисциплину под названием «Культурология», знает, что существуют тысячи дефиниций термина «культура». Для одних это сфера производства смысла, для других — все, что создано человеком, для кого-то — «негенетическая память человечества»… Иные антропологи изучают культуру «в человеке», т.е. усвоенные модели мысли, чувства и поведения. Иные историки рассматривают культуру как среду, в которой человек «обитает». Иные мыслители относятся к культуре как к таинственной сфере не менее таинственного Духа.

Вообще говоря, большинство исследователей закрывают энциклопедии, учебники, монографии с твердым убеждением, что поиск дефиниции лишь отдаляет их от предметных исследований — достаточно «интуитивного понимания».

В самом деле, начинаются все размышления о сущности культуры либо с того, что «культура» и «культ» слова однокоренные, либо с того, что интересующее понятие происходит от латинского «возделывать». Уже в этот момент хочется сжечь все этимологические словари и справочники, потому как этимология корня может в лучшем случае «подсветить» значение слова, но вряд ли может его объяснить. В европейских языках культура, конечно, этимологически «возделывается», а, например, в китайском она этимологически «цветет». Из этого можно сделать красивый вывод о различном отношении к культуре в той или иной, простите за тавтологию, культуре. Но сущность-то должна быть схвачена так, чтобы можно было проводить исследования и в области синологии, и в области славистики, и в области египтологии, и в области африканистики. Культура появилась задолго до возделывания земли. Огромная эра культурной истории принадлежит «охотникам и собирателям». Переход от традиционного общества к индустриальному культуру не убил, хотя, в каком-то смысле, сильно травмировал.

Если принять самую простую версию: она есть всё, что не природа, всё, что создано человеком в противоположность тому, что человеку было дано, — то возникают трудности двух планов. Во-первых, культурой нужно считать и палку-копалку, и атомный реактор, и «Джоконду». Можно, конечно, считать и так, однако в этом случае все мы в некотором роде культурологи: от специалистов по санскритским текстам до плотников, которые тоже ведь разбираются в культурных орудиях. Во-вторых же, и граница не вполне ясна: понятно же, что человеческий организм в его нынешнем состоянии тоже «возделан». Наша пищеварительная система, наша рука, наш мозг, вероятнее всего, приобретены в ходе «эволюции культуры». Кстати говоря, одомашненные животные тоже ведь «культурные орудия». А после того как Марсель Мосс ввел понятие «техники тела», мы рискуем теоретически утратить природное в человеке: мы лежим, сидим, бегаем, плаваем, чешемся, обнимаемся таким способом, который передан нам культурой. «Культурной институцией» можно считать любовь (она ведь в разных культурах разная — и не во всех культурах обнаруживается) или, к примеру, войну (этот инструмент создал человек для решения «человеческих, слишком человеческих» проблем).

«Культурология», конечно, может мыслить себя как сферу рефлексий о том, что культура вездесуща, опасна и прекрасна. Она везде и нигде, в тебе и вокруг тебя, она есть твоя мысль и твое тело… Но — чем же занимаются так называемые министерства культуры? Управляют мирозданием? Им не предложено почему-то курировать оборонную промышленность и реформу образования. Когда занимаются не рефлексиями, а культурной политикой, понятие о культуре резко сужается. Возникает ощущение, что культура есть сфера досуга. Может быть, в этой сфере сущность культуры проявляется в наибольшей чистоте?

Справедлива мысль о том, что культура человека окружает, преследует да им же и управляет. Но то самое «интуитивное понимание», «чувство культуры» нас не обманывает, если, кушая утреннюю овсянку, мы не думаем, что заняты важной культурной практикой. А вот когда мы смотрим балет, читаем книгу, беседуем о трансцендентном, мы невольно чувствуем себя «культурными людьми». Мы без труда поймем (когда «культуролог» возьмется это объяснить), что овсяная каша, автомобиль и расписание железнодорожных поездов суть порождения культуры. Но мы покамест не утратили до конца мысли о том, что культура есть творческий аспект жизни, смысловая её сторона, отчего-то необходимая нам игра форм и значений. Мы едим утреннюю овсянку не для того, чтобы участвовать в этой игре, не из творческого порыва, а потому, что у нас есть потребность утолить голод. Вещи, созданные человеком, обладают функциями и значениями. Там, где функция (питаться, обогреваться, передвигаться, коммуницировать, др.) перекрывает значение (или, если хотите, смысл) наше интуитивное понимание культуры дремлет. Там же, где смысл и игра значений перекрывает для нас функцию, мы говорим, что это сфера культуры.

По-видимому, именно функциональный аспект человеческого мира, мира не-природы, некоторые авторы называли «цивилизация». Хорошие автодороги и чистые умывальники — это, так сказать, «цивилизованная» реальность, а изящные архитектурные сооружения (чаще всего имевшие вполне определенные функции) — это культура. Мир человеческих вещей есть одновременно мир вещей функциональных и значимых, одновременно цивилизация и культура. Однако есть вещи — балет, роман, философская беседа, — в которых функционал снижен, а смыслы усилены. Эти-то вещи и склонны «обыватели» считать культурой в высшем смысле. Беден человек, целиком отождествивший культуру с цивилизацией, т.е. присягнувший чистым сортирам, свежему постельному белью и блестящим ботинкам. Счастлив тот, кто может покидать мир функций, отдаваясь игре значений.

Трудно разрешить вопрос: где творится История — в мире функций или в мире значений? В сущности, речь идет об одном, однако несчастный человеческий разум (и порождаемая им социальная практика) развивает этот трагический дуализм — дуализм пользы и смысла. Но тот же разум грезит о временах, когда мир будет сиять осмысленной красотой, а романы и симфонии станут производительными силами человечества.

Илья Роготнев
Специально для группы «Культурный фронт»

 

Читайте также:

«Черные тетради» Мартина Хайдеггера

Из ларчика Ивана Крылова

Достоевский и Петербургский период русской истории

 

 

 
Вы можете пропустить чтение записи и оставить комментарий. Размещение ссылок запрещено.

Оставить комментарий

*