Так жертвы – или всё-таки Жертвы?

Сегодня я хотела бы поговорить о жертвах политических репрессий. Но поговорить серьезно, так сказать, концептуально. Давно хотела это сделать, но, пожалуй, решающим толчком к тому стало недавнее заявление о «самоликвидации» АНО «Мемориальный центр истории политических репрессий “Пермь-36”». Сразу скажу, что «самоликвидация» эта не гарантирована, в частности, руководство АНО уже подобным образом хлопало дверью, но это ничем не закончилось. К тому же, избавляясь от юридического лица, его учредители заявляют о намерениях продолжить свою работу над проектом «Мемориального комплекса политических репрессий “Пермь-36”». Хотя уже не в роли руководителей, а в роли советников и консультантов. Так что по факту нам сказали «I’ll be back!». Тем не менее, либеральное сообщество хором стонет и заламывает руки относительно того, что «музей политических репрессий подвергли политическим репрессиям!» или «ликвидирован уникальный памятник культуры!» Нет, ничего не ликвидировано. Сам музейный комплекс на месте, и его деятельность никто не намерен прекращать.

Музей «Пермь-36», с 1996 года ставший эдаким «мемориалом жертвам политических репрессий», болезненно противоречив, если не сказать – шизофреничен, по своей сути. И эта противоречивость проистекает из самой абсурдности конкретной задумки в конкретном историческом месте. А чтобы разобраться в этом поподробнее, я начну с самого понятия «жертва» и его выраженной неоднозначности. И в этом мне поможет немецкий культуролог и историк Алейда Ассман, которая, скрупулезно собрав все основные наработки по концептам «память» и «мемориальная культура», написала довольно ценный труд «Длинная тень прошлого». Ценен он, прежде всего, тем, что позволяет «заглянуть в головы» нашим российским «мемориальцам» и прочим почитателям «жертв политических репрессий» и понять логику их мышления.

Алейда Ассман

В древности понятие «жертва» подразумевало смертоносное насилие, осуществляемое для того, чтобы умилостивить богов. У этого насилия были, во-первых, адресат, во-вторых, активный исполнитель и, наконец, – пассивная жертва. Таким образом, концепт жертвы как бы распадается, и это хорошо зафиксировано в латинском языке: здесь различаются само жертвоприношение («sacrificium») и жертвенная материя («victima»). В дальнейшем, с заменой убийства животного (а то и человека) символическими жестами в виде аскетизма, молитв, осуществления работы, внесения денежных пожертвований и т.д., понятие претерпевает некоторые изменения. Также в значительной мере на эту семантику оказывает влияние христианство. Соединение в одном лице Иисуса Христоса и субъекта жертвоприношения, и жертвенной материи, обусловило расширение понятия «жертва», выход её за пределы религии. Так, в частности, адресатом жертвоприношения уже могли быть не только Бог и религия, но и Родина, народ, идея.

Тем не менее, намеченная еще в античности раздвоенность «жертвы» остается: активной и пассивной жертвам соответствуют разные форматы памяти – героическая и травматическая соответственно. Героическую память (о борьбе, сопротивлении) люди с готовностью поддерживают, тогда как травматическая (о причиненных страданиях, испытанном позоре, унижении) – причиняет боль при воспоминании. Вся предшествующая культура до XX века основывалась именно на героической памяти: она становится основой конструирования любой коллективной идентичности, будь то народ, нация или любая другая общность. Нет героизма – нет и никакого «мы» (и наоборот). Но после Второй мировой войны в Европе, разумеется, прежде всего – в Германии, назревает определенный поворот. В шестидесятые годы центральным объектом внимания становится так называемый Холокост.

Истребление евреев немецкими фашистами привлекает к себе внимание публики прежде всего потому, что евреи, по факту, не оказывали какого-либо сопротивления агрессорам. То есть, смерти миллионов людей оказываются бессмысленными. И этот позор бездействия, эта бессмысленность насилия, настолько шокируют европейскую публику, что они, подолгу рассуждая о 6 миллионах жертв Холокоста, с готовностью забывают про 28 миллионов погибших советских людей. И этой избирательной забывчивости находят даже своё объяснение: мол, в вашем случае была война, т.н. «симметричное насилие». А на войне люди погибают – это нормально. Ваша, мол, героическая память всё равно будет увековечена представителями вашей коллективной общности (русским народом), вы сами прекрасно с этим справитесь. А вот что касается пассивных жертв, жертв т.н. «асимметричного насилия» – они могут получить своё признание только извне. И только этим могут исцелить полученную травму пассивного страдания и позора. Грубо говоря, пассивную жертву надо возвысить и увековечить. Тогда как активная, героическая жертва в жалости не нуждается. К тому же её, мол, и без того увековечат те, кто сам себя с нею идентифицирует.

И далее весь международный дискурс памяти, выработанный, прежде всего, немецкими историками, строится именно на концепте пассивной жертвы.  Именно с этим уставом они идут в наш монастырь. И осуществляют это, конечно же, при активнейшем сотрудничестве с обществом «Мемориал» в России. А в качестве объекта своей заботы они выбирают «жертв политических репрессий». Сперва – репрессий сталинских, а потом начинают расширять этот список, вплоть до «жертв красного террора» (к коим, нередко, относят чуть ли не всех погибших в гражданской войне) и «жертв путинских репрессий» (сегодня в их число любят вписывать Ходорковского, «узников 6 мая», а теперь еще и Немцова). И здесь, конечно же, первоначальный концепт «пассивной жертвы» начинает трещать по швам, но к этому я ещё вернусь.

Интересно, что в современном «дискурсе памяти» безответность пассивной жертвы как бы приравнивается к чистоте и невинности, а пережитые страдания без попыток сопротивления по умолчанию делают её «абсолютным моральным авторитетом» с «высоким социальным статусом». Как пишет в своём труде Алейда Ассманн:

Что до недавнего времени считалось постыдным, стало предметом гордости и престижа.

Именно поэтому члены «Мемориала» и другие адепты субкультуры покаяния в России постоянно говорят про свои «нравственные принципы», огульно оскорбляя при этом всех, кто с ними не согласен. Именно поэтому слово «вертухаи» в отношении бывших работников колонии «Пермь-36» для них абсолютно не является чем-то оскорбительным. А «менты служивые и ленивые» в устах, заметьте, правозащитника, не звучит чем-то из ряда вон выходящим. Они не считают это покушением на достоинство человека, о котором люди либерального склада, казалось бы, должны думать в первую очередь. Какое достоинство? О чем вы? Достоинство есть только у «жертв» и у тех, кто о них постоянно рассуждает.

Кстати о достоинстве. В рамках того же «дискурса памяти» расщепляются понятия «честь» и достоинство. «Честь» остается уделом представителей коллективной общности и по факту выводится за рамки общественных ценностей, тогда как «достоинство» становится основой западного концепта индивидуальности и личности и возводится на пьедестал. Отсюда вытекают все эти «права человека», когда зачастую оскорблять чувства тех или иных групп (верующих, патриотов, коммунистов и т.д.) – это допустимо, а вот ограничивать оскорбляющих в «выражении их собственного мнения» – недопустимо. Исключение – если эти оскорбленные группы являются меньшинствами. Тогда совсем другой коленкор! Ведь меньшинства отличаются от других коллективных групп не столько тем, что их меньше, сколько тем, что они «социально ущемлены», т.е. являются «пассивными жертвами», т.е., опять же, могут претендовать на особые права и особый моральный вес. Чувствуете эту логическую нить, которая тянется ещё от Холокоста?

Именно поэтому энтузиасты русского покаяния за «грехи политических репрессий» зачастую собираются в разнообразных институциях по защите «прав человека». Это и Совет при президенте по развитию гражданского общества и правам человека, возглавляемый Михаилом Федотовым. Тем самым Федотовым, который в 2011 году вместе со своей командой активно продвигал федеральную программу «Об увековечении жертв тоталитарного режима и национальном примирении». В этой программе России предлагалось юридически покаяться за коммунистическое прошлое и превратиться в сплошной мемориал «жертвам политических репрессий». Это и аппарат Уполномоченного по правам человека в Пермском крае, глава которого, Татьяна Марголина, долгие годы являлась покровителем музея «Пермь-36».

Стоит ли говорить, что и Татьяна Ивановна, и её правая рука Павел Миков (местный «детский» омбудсмен) являются членами «Мемориала», а Михаил Федотов – одним из наиболее ярых защитников «Мемориала» (он же не так давно пытался похлопотать за АНО «Пермь-36» перед Президентом). Что касается «Перми-36» – с 2005 года этот музей был излюбленным местом многих российских омбудсменов, которые летом съезжались на форум «Пилорама» и судачили про «жертв репрессий», «проклятый совок» и «путинский режим».

Вернемся к дихотомии понятия «жертва», а также «симметрии» и «асимметрии» насилия. В мемориальной культуре можно выделить парные категории победители – побежденные и преступники – жертвы. Первая пара – атрибут т.н. «героического дискурса». Вторая – «травматического». В первой паре общее основание – «война» (сражение, сопротивление, противостояние). Во второй – «преступление». У проигравших уязвлена честь, поэтому они жаждут реванша. У жертв преступления – «достоинство», поэтому они ждут признания со стороны. После Второй мировой войны начинается широкомасштабное вытеснение героического дискурса вместе с понятием «честь». Их место занимают бесконечные разговоры о «травме», о «правах человека», о «насилии». На этой волне, как вы понимаете, возникают почти патологические фобии любых форм милитаризма, коллективизма и героизма – они становятся неизменными атрибутами нового жупела западноевропейской «демократической» мысли – «тоталитаризма». И на этой же основе, к слову, вызревает современное понимание «ювенальной юстиции» как системы детской правозащиты… хотя это отдельная сложная тема, которой здесь я касаться не буду.

Так, например, немецких волонтеров, работавших летом в музее «Пермь-36», сильно напугал альтернативный музей Владимира Кирилловича Кургузова. Кургузов – это бывший начальник службы контролеров исправительной колонии ВС-389/35, который основал свой собственный музей колонии ИТК-35. Как пишет историк Мануэла Путц:

После посещения общественного музея исправительной колонии № 35 почти все участники нашей летней школы были шокированы. Показанное в выставке изложение истории показалось им гротескным, её содержание неприемлемым и несовместимым с их личными ценностными представлениями.

А историк-студент расшифровывает:

Задуманная им выставка ведёт нас по различным эпохам российской/советской истории… темы «служба с оружием» или «война» занимают главенствующее место,

– и делает вывод, –

…я понял, что сформулированная основателем музея Владимиром Кирилловичем Кургузовым педагогическая цель ориентирована не на широкие массы, а на кадровый состав и подрастающую смену уголовно-исполнительной системы.

Героизм? Война? Оружие? – Так они воспитывают новых тюремщиков! Тоталитаризм!

Теперь собственно о колонии ВС-389/36, ставшей впоследствии музеем «Пермь-36», призванным увековечить жертв ГУЛАГа. Как известно, во времена ГУЛАГа «политические» здесь никогда не сидели – в это время там содержались т.н. «бытовики». А после смерти Сталина – сотрудники бериевского ведомства, которое в своё время было начисто разгромлено Хрущевым. Те же «антисоветчики», которые стали попадать сюда с 72 года, никогда не были «невинными», «пассивными жертвами» – они были вполне себе идейными борцами с режимом. Но и это ещё не всё. Вместе с ними в чусовских колониях содержались оуновцы (среди которых были и бандеровцы), каратели и пособники фашистов. И вот на весь этот дикий суп навязчиво пытаются натянуть концепт «пассивной жертвы». Ну не шутка ли? Это о них-то Роберт Латыпов, Игорь Аверкиев и многие другие заявляют, что те, мол, были «совершенно невиновными» и пострадали ни за что?

Кстати, что касается виновности – невиновности, у «мемориальцев» тоже особое восприятие на этот счет. Рассуждают они примерно следующим образом: «сегодня сажать по политическим мотивам нельзя – значит, все те, кто попал в ГУЛАГ за политическую деятельность – невиновны!» Или, если мы, допустим, говорим о переселенных крымских татарах: «личность неприкосновенна! А её потенциальная опасность для всего народа не повод выселять её из родных мест!»

Что касается бывших зеков «Перми-36», недавно они сами о себе всё рассказали. О том, что являются не жертвами, а борцами. О том, что работали на уничтожение СССР, причем в любви и дружбе с украинскими радикалами. О том, что условия содержания в колонии были хорошими и никто там, по факту, не страдал, а – напротив – выполнял свою миссию. А чуть ранее бывший сиделец «Перми-36» Виктор Пестов довольно ясно дал понять, что жертвой он себя не считает:

почему жертвам, с какого бодуна??? 30 октября 1974 года, когда мы собрались в промзоне политлагеря ВС 389-36 в Кучино, там среди 12 политзеков не было ни одно, кто бы считал себя жертвой, НИ ОДНОГО, все были участниками СОПРОТИВЛЕНИЯ КОММУНИСТИЧЕСКОМУ РЕЖИМУ В ТОЙ ИЛИ ИНОЙ СТЕПЕНИ. Сколько я не пытался донести до вас эту мысль, но видимо это мне не удалось. Тогда это была акция под названием “ДЕНЬ ПОЛИТЗАКЛЮЧЁННОГО”…

И вот теперь представьте уровень одиозности задумки, по которой колония «Пермь-36» должна с чего-то вдруг превратиться в мемориал жертвам всех советских политических репрессий. При том, что, напоминаю, в новом историческом дискурсе «жертва политических репрессий» – это жертва пассивная. Ещё не кружится голова от творящегося абсурда?

В октябре прошлого года в питерском «Мемориале» проходил круглый стол: «День политзаключенного vs. День памяти жертв политических репрессий». На круглом столе они обсуждали, чьим именно днем стоит считать 30 октября – установленный государством День памяти жертв политических репрессий. Из уст историка и правозащитника Александра Даниэля прозвучала мысль о том, что да, эти понятия – «политзаключенный» и «жертва репрессий» действительно несли разное значение и разные акценты: на борьбе и на страдании соответственно. Только теперь якобы эта раздвоенность стала сходить на нет

А теперь я объясню, что произошло. С начала 90-х годов чествование жертв политических репрессий и поношение СССР развернулись во всю ширь. И прямо с этого момента «Мемориал» и его союзники стали осуществлять подмену пассивной жертвы политических репрессий на – сакральную. Нам показывают многих действительно незаслуженно пострадавших людей – осужденных по ложным доносам, в рамках ежовской кампании и пр., а также их детей (которых сегодня тоже относят к жертвам репрессий). И между тем в список «жертв» вносят бывших сидельцев ВС-389/36 и прочих деятелей. И не просто вносят, а делают их объектом почета в том же музее «Пермь-36». Нас настойчиво убеждали в том, что люди приняли страдания ни за что, и поэтому они – безусловные моральные авторитеты. Меж тем как «жертвы» точно знали, зачем и за что они сидели – и потом праздновали свою победу над СССР. А теперь еще грезят разрушением пресловутого «путинского режима». Вместе со страной, надо полагать и её «имперским менталитетом».

Совмещение героического и травматического дискурса, о котором говорит А.Ю. Даниэль, возможно только в том случае, когда две социальные группы распределяют их между собой, мол, вам – травматический, а нам – героический. Проще говоря, нам предлагают каяться, в то время как «жертвы» собой вполне себе гордятся, чувствуют себя победителями и продолжают с нами воевать. А, к слову, покаяние – это констатация духовной и моральной капитуляции – об этом Алейда Ассман тоже пишет, не особо стесняясь. Образно выражаясь, можно сказать, что под причитания о «невинных страданиях» Россию и русский народ принудили открыть свои нежные, уязвимые места, а потом в эти самые уязвимые места стали резво тыкать острыми предметами с криками о «правах человека»

Меж тем, уровень сопереживания у русских и без того очень высок. И он пока ещё не сравнится с незатратной «эмпатией» западного человека, взращенного в обществе индивидуалов. Многие семьи могут вспомнить какого-либо своего репрессированного родственника. И в моей семье есть такая история. Только наша бабушка, проливая слезы о расстрелянном отце, никогда бы не подумала клянуть свою страну или её народ. «Времена были очень тяжелые», – говорит она, объясняя произошедшую в её семье фатальную несправедливость. И в такие моменты все-таки чувствуешь гордость за свой народ и его людей. Русский человек способен нести бремя горя вместе с пламенной радостью великих побед. Его не надо учить «горевать» и «сопереживать». Напротив – есть, чему поучиться.

Лариса Магданова

 

 

Читайте также:

С «культурой памяти» — против памяти и культуры

Идейное гетто

Русское покаяние по немецкому рецепту

Курс на «покаяние»

 

 

 

Оставить комментарий

*