Из ларчика Ивана Крылова

Рубрика: Искания

Крылов Иван Андреевич (портрет работы Р.М. Волкова, 1812 г.)

Среди произведений русского XVIII века «Похвальная речь в память моему дедушке» Ивана Андреевича Крылова кажется литературной безделкой. Н вещь актуальная и, как и всё у Крылова, «с секретом».

Иван Андреевич Крылов лучший русский баснописец. Басня Крылова убила жанр басни как таковой. Отныне русская басня – только Крылов и никто, кроме Крылова. А ведь в этом жанре пробовали себя многие: от гениального неудачника Тредиаковского (чья вариация на сюжет про ворона и лису заканчивается роскошной неудачей: «Всем ты добр, мой ворон, только ты – без сердца мех») до приятнейшего Ивана Дмитриева (которого князь Вяземский ставил несравнимо выше Крылова – впрочем, был ли племянник Дмитриева искренен?). Но, до того как Крылов нашел басню как своё поле, свой участок литературы, он писал и прозу, и стихи (мадригалы, псалмы и проч.), и пьесы (комедии его и сегодня можно перечитать не без удовольствия). До превращения в басенного ленивого мудреца Крылов был литературным скандалистом, неистовым предпринимателем от литературы, своего рода даже и демократом, обличавшим «язвы».

Итак, начнем читать:

«В сей день проходит точно год, как собаки всего света лишились лучшего своего друга, а здешний округ разумнейшего помещика: год тому назад, в сей точно день с неустрашимостию гонясь за зайцем, свернулся он в ров и разделил смертную чашу с гнедою своею лошадью прямо по-братски. Судьба, уважая взаимную их привязанность, не хотела, чтоб из них один пережил другого, а мир между тем потерял лучшего дворянина и статнейшую лошадь. О ком из них более должно нам сожалеть? Кого более восхвалить? Оба они не уступали друг другу в достоинствах; оба были равно полезны обществу; оба вели равную жизнь и, наконец, умерли одинаково славною смертью».

Возникающее здесь ироническое сопоставление героя со «статнейшею лошадью» отнюдь не случайно: тема «звериного» едва ли не ключевая в этой шуточной речи. Между прочим, не мешает вспомнить, что писал о лошадях Джонатан Свифт. Я имею в виду страну благородных гуигнгнмов, посетив которую, Гулливер окончательно возненавидел род человеческий (еху) и предпочел ему общество лошадей (гуигнгнмов). Парадоксальный Свифт нашел в своем художественном мире одно благословенное место – землю разумных лошадей. Отвращение к еху – тема всех «Путешествий Гулливера». Крылов как бы переворачивает эту тему. Его «благородный дедушка» сближается с лошадями и борзыми собаками – как существами высшего сорта. Впрочем, я забегаю вперёд. Давайте познакомимся с достоинствами героя:

«…он показал нам, как должно проживать в неделю благородному человеку то, что две тысячи подвластных ему простолюдимов выработают в год; он знаменитые подавал примеры, как эти две тысячи человек можно пересечь в год раза два-три с пользою; он имел дарование обедать в своих деревнях пышно и роскошно, когда казалось, что в них наблюдался величайший пост…»

В общем, перед нами классический сатирический барин: мот, садист и доблестный охотник.

Далее следует не лишенное глубины рассуждение иронического рассказчика:

«Сколько ни бредят филозофы, что по родословной всего света мы братья, и сколько ни твердят, что все мы дети одного Адама, но благородный человек должен стыдиться такой филозофии, и если уже необходимо надобно, чтоб наши слуги происходили от Адама, то мы лучше согласимся признать нашим праотцем осла, нежели быть равного с ними происхождения. Ничто столь человека не возвышает, как благородное происхождение: это первое его достоинство. Пусть кричат ученые, что вельможа и нищий имеют подобное тело, душу, страсти, слабости и добродетели. Если это правда, то это не вина благородных, но вина природы…»

Рано или поздно, расисты должны признать, что негры, арабы, монголоиды и «даже» евреи способны обучаться европейским языкам, заниматься науками, осваивать технологии, писать поэмы и романы, болеть теми же болезнями и лечиться теми же лекарствами. До сих пор есть в мире расологи, которые рассказывают об ущербности австралийского мозга и генетических болезнях психики у евреев (ознакомьтесь хотя бы со статьей пермского националиста Романа Юшкова «Я – белый расист»). Разве не естественно расистам либо отказаться от расизма, либо признать: что ж, то вина природы, великая её несправедливость. А ведь если природа виновата, то из этого следуют очень нетривиальные философские выводы. Однако, крыловский рассказчик далеко не идет.

«…он еще не знал, что он такое, но уже благородная его душа чувствовала выгоды своего рождения, и он на втором году начал царапать глаза и кусать уши своей кормилице. «В этом ребенке будет путь, — сказал некогда, восхищаясь, его отец, — он еще не знает толком приказать, но учится уже наказывать; можно отгадать, что он благородной крови». И старик сей часто плакал от радости, когда видел, с какою благородною осанкою отродье его щипало свою кормилицу или слуг…»

А дальше начинается главная притча про «отродье», людей и зверей. Прошу отнестись к этому сюжету именно как к притче. Прочитаем её внимательно:

«Премудрый его родитель тотчас смекнул, что сыну его нужен товарищ; хотя и много было в околотке бедных дворян, но он не хотел себя унизить до того, чтобы его единородный сын разделял с ними время, а холопского сына дать ему в товарищи казалось еще несноснее. Иной бы не знал, что делать, но родитель нашего героя тотчас помог такому горю и дал сыну своему в товарищи прекрасную болонскую собачку. Вот, может быть, первая причина, отчего герой наш во всю свою жизнь любил более собак, нежели людей, и с первыми провождал время веселее, нежели с последними. Звениголов, привыкший повелевать, принял нового своего товарища довольно грубо и на первых часах вцепился ему в уши, но Задорка (так звали маленькую собачку) доказала ему, как вредно иногда шутить, надеясь слишком много на свою силу, она укусила его за руку до крови. Герой наш остолбенел, увидя в первый раз такой суровый ответ на обыкновенные свои обхождения: это был, первый щипок, за который его наказали. Сколь сердце в нем ни кипело, со всем тем боялся отведать сразиться с Задоркою и бросился к отцу своему жаловаться на смертельную обиду, причиненную ему новым его товарищем. «Друг мой! — сказал беспримерный его родитель; — разве мало вкруг тебя холопей, кого тебе щипать? На что было трогать тебе Задорку? Собака ведь не слуга: с нею надобно осторожнее обходиться, если не хочешь быть укушен. Она глупа: ее нельзя унять и принудить терпеть, не разевая рта, как разувшую тварь».

Такое наставление сильно тронуло сердце молодого героя и не выходило у него из памяти. Возрастая, часто занимался он глубокими рассуждениями, к коим подавало оно ему повод; изыскивал способы бить домашних своих животных, не подвергаясь опасности, и сделать их столь же безмолвными, как своих крестьян, по крайней мере, искал причин, отчего первые имеют дерзости более огрызаться, нежели последние, и заключил, что его крестьяне ниже его дворовых животных».

Крестьяне ниже дворовых животных. Отчего же? Потому что собака «глупа». А люди наделены разумом. Разум делает их рабами. Что же делает, в таком случае, нашего героя «благородным»? Добровольный отказ от разума. Сближение с животным.

Стоит задуматься о парадоксальной практике «расчеловечения себя». Фашизм расчеловечивает свою жертву: еврея считает крысой, русского – колорадом. Но есть и более продвинутая технология: я перестаю быть человеком. Эта практика хорошо известна из опыта вооруженных и террористических сообществ. Вспомним «этномифологию» вайнахов-волков и ее роль в чеченской войне. Вспомним кровавую организацию «Тигры тамил илама». «Нео-тотемы» активно использовались группами, сражавшимися на Балканах: были там и волки, и псы, и, если не ошибаюсь, рыси. Расчеловечивая себя, убиваешь в себе жалость, отчуждаешься от «человеческого, слишком человеческого».
Воспитываю в себе зверя и ненавижу в себе раба (человека), обремененного «духовностью». Об этом в сатирической форме поведал Иван Андреевич Крылов.

«Ни одна книга не имела до него доступа. Я не включаю тут рассуждения Руссо о вредности наук; вот одно творение, которое снискало его благосклонность, по своей привлекательной надписи. Правда, он и его не читал, но никогда не спускал с своего камина. «Прочти только это, — говаривал он, когда кто вздумает хвалить перед ним науки,— прочти это, и ты будешь каяться, что в тебе более ума, нежели в моей гнедой лошади! О, Руссо — великий человек!» — продолжал он и после этого принимался с подобострастием считать листы в его сочинении».

Прочитай он трактат Руссо, наш герой обнаружил бы, что критика французского мыслителя исходит из некоторой нравственной позиции. Но это частности. Главное – свести свою духовную жизнь к минимуму, к бескомпромиссному отрицанию духовности.

Наш герой – благородный садист, упивающийся своей жестокостью аристократ, чья власть держится на расчеловечении себя. Крылов предложил такую модель господства, в корне отличную от классических моделей. Но взывающую к чему-то архаическому и восстающему из бездны в наши дни.

Стоит заглядывать время от времени в ларчик Крылова.

Илья Роготнев

 

Читайте также:

Достоевский и Петербургский период русской истории

Пропала идея. О новом романе Захара Прилепина

 

 

 

Оставить комментарий

*