День русской классики

Рубрика: Искания

«Крылов, Пушкин, Жуковский и Гнедич в Летнем саду»,
художник Григорий Чернецов

… Начать с того, какое место русская классическая литература занимает в мировом литературном процессе. Понятно, что огромное. Наша литература от Пушкина до Чехова не просто влиятельна, а абсолютна. Есть в мировой культуре такие «абсолютные» феномены: итальянская живопись эпохи Возрождения, немецкая классическая философия, античный театр времен Эсхила, Софокла, Еврипида, четыре великих романа Китая и проч. Русская классическая литература – в этом ряду, в ряду высших ценностей человечества.

Знаете, кто самый влиятельный писатель столетия? По незыблемым критериям, это китайский прозаик Лу Синь (на путунхуа его имя звучит как Лу Сюнь). Его, уж точно, читают и почитают сотни миллионов. Он повлиял на всех без исключения прозаиков, пишущих на самом распространенном языке в мире. И кто с ним сравнится? Борхес? Кафка? Джойс? Хемингуэй? Ну, кто? Так вот, Лу Сюнь – основатель современной китайской литературы. Именно основатель. И его связь с русской литературой незыблема. Он учился у русских писателей и прямо подражал им в своих самых известных рассказах и повестях (современная китайская литература начинается с текста под названием «Записки сумасшедшего» — ничего не напоминает?). А кого бы вы назвали самым умным и глубоким писателем столетия (русских не называем: понятно, что Платонов – это сверхсознание)? Неужели тонкого парадоксалиста Борхеса или профессионального философа Сартра? По-моему, самым умным и глубоким был Томас Манн. И его связи с русской литературой – тоже огромны. Я говорю не о тех, кто как-то ориентировался на русскую классику (тогда – почти все, включая Эйн Рэнд), а о тех, кто русскую литературу боготворил, кто ею жил, кто через нее себя обрел. Лу Сюнь и Томас Манн вышли из той же шинели, что и Достоевский. Для меня уже этих двух имен достаточно, чтобы признать русскую классику беспрецедентно значимой для мировой культуры.

Чем была русская литература для нас, русских? В период, когда Церковь была ослаблена расколом и петровской реформой (а русская философия все никак не могла встать на ноги), образованные слои наших граждан находили главный канал трансцендентации именно здесь – в литературе. В период, когда аристократия и молодежь (аристократия эпохи модерна) жаждала политических дискуссий, русская литература выполняла роль парламента. Лишь со временем становилась понятно, что наша словесность не только похожа на европейскую, но еще и кардинально не похожа – она давала другие подходы к человеку, иные системы осмысления общественных отношений, она противостояла духу модернизации, не отказываясь при этом от прогресса и демократизма. Иными словами, русская классика – это Церковь, Парламент и стратегическая альтернатива.

Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин («чумовой» классик, правда?) писал в одном из своих сатирических циклов:

Вот когда все устроится прочно, когда во всех сердцах поселится уверенность, что с внутренней смутой покончено, — тогда и опять за Пушкина с Лермонтовым можно будет взяться. Ибо, в сущности, они писали недурно — этого нельзя отрицать.

Не дальше как вчера я эту самую мысль подробно развивал перед общим нашим другом, Глумовым, и представьте себе, что̀ он мне ответил! “К тому, говорит, времени, как все-то устроится, ты такой скотиной сделаешься, что не только Пушкина с Лермонтовым, а и Фета с Майковым понимать перестанешь!” Но что всего обиднее: сказать-то не поцеремонился, а обедать остался. За обедом, однако ж, я стал требовать от него объяснения, в каком смысле слова его понимать нужно, и как бы, вы думали, он объяснился? “Да ты, говорит, подойди к зеркалу да и посмотри на себя!” Ну, и домочадцы тут же пристали: посмотрись да посмотрись! Делать нечего, встал, посмотрелся — ан из глаз-то у меня поросенок под хреном глядит!!

Казалось бы, в щедринские-то времена Пушкина с Лермонтовым вовсе не запрещали, за исключением, если не ошибаюсь, «Демона». И все общественно значимые издания уж Пушкина-то точно пропагандировали! Да и вообще – уж к 1870-м годам были известны авторы, политически более острые и более опасные (неужели Пушкин и Лермонтов могли всерьез кем-то рассматриваться как дестабилизирующий фактор?). О чем вообще пишет Михаил Евграфович?

Нужно, однако, понимать подлинный смысл щедринской сатиры. Главный ее объект – вовсе не чиновники (и, конечно, не помещики), а интеллигенция. И это очевидно всем, кто читал Щедрина не только в рамках школьной программы, но заглядывал в «Дневник провинциала в Петербурге», «Современную идиллию», «Отголоски», «Письма к тетеньке», «Убежище Монрепо» и другие прекрасные книги. Писателя интересует моральное, духовное падение интеллигента – в условиях, как это раньше называлось, «политической реакции» и глубокого кризиса «самодержавно-крепостнического строя». Отложить Пушкина и Лермонтова – значит, отложить в сторону тот универсальный идеал, который заключен в русской классике, в единстве его этических и эстетических аспектов. Литература русская требует духовного труда, требует усилий внутреннего благородства, она в трудную минуту не умиротворяет, а волнует, возбуждает, взывает. Но отказываешься от этого – и постепенно «делаешься скотиной». Еще раз обращаю внимание на эти слова: “К тому, говорит, времени, как все-то устроится, ты такой скотиной сделаешься, что не только Пушкина с Лермонтовым, а и Фета с Майковым понимать перестанешь!” Никогда не отодвигать русскую классику в сторону – всегда придавать ей первостепенное значение.

А закончить хочу Блоком, который вот об этом высшем предназначении русской поэзии и написал:

 

Пушкин! Тайную свободу

Пели мы вослед тебе!

Дай нам руку в непогоду,

Помоги в немой борьбе!

Не твоих ли звуков сладость

Вдохновляла в те года?

Не твоя ли, Пушкин, радость

Окрыляла нас тогда?

Вот зачем такой знакомый

И родной для сердца звук –

Имя Пушкинского Дома

В Академии Наук.

Вот зачем, в часы заката

Уходя в ночную тьму,

С белой площади Сената

Тихо кланяюсь ему.

6 июня 1799 года родился Александр Сергеевич Пушкин. Над нами взошло Солнце.

6 июня 2013 г.
Илья Роготнев

 

 

Оставить комментарий

*