«Пермь-36. Правда и ложь» Часть 12

Рубрика: Историческое достоинство

Мы возвращаемся к разговору с Беловым Владимиром Александровичем, бывшим начальником отряда в 36-й колонии, сегодня известной как музей «Пермь-36».

Корреспондент: Мы исследовали по дневникам пользователей Интернета, посетивших «Пермь-36», что у них откладывалось в голове после экскурсии. Одна особо впечатлительная девушка написала, что процедура личного досмотра была невероятно унизительная. Как это происходило на практике, раздеваться заставляли?

Белов: Досмотр не предусматривает раздевания. Хотя в самой зоне это можно делать – пожалуйста. Только там не досмотр, там – обыск. Если есть подозрение, что осужденный пытался что-то где-то спрятать, то раздевали. Ничего такого в этом нет. Это всё было законно.

Корреспондент: А как дело обстояло с досмотром посетителей перед свиданиями?

Белов: Там тоже всё было предусмотрено правилами. Мы обязаны были досмотреть вещи и лицо. Они знали об этом. Ведь человек когда приезжает на свидание, его предупреждают: «Правила такие, то-то и то-то, в том числе, Вы будете подвержены досмотру, и ваши вещи – тоже. Вы не против?» Если нет, то идёте, иначе – до свидания.

Корреспондент: Там, насколько я помню, были к тому же серьёзные ограничения, что досмотр ведётся только лицами того же пола и только по одному.

Белов: Ну да, но к нам редко приезжали семьями. Обычно жёны приезжали. Кто-то старый уже, да и далеко ехать – не всякий поедет.

На короткое свидание – там другой вопрос, там они сидят просто в присутствии сотрудника. Это и сейчас так же – сидите, разговаривайте, пожалуйста. Сотрудник присутствует при этом, чтобы ничего лишнего не рассказывали.

В досмотре ничего унизительного не было. Что там могло быть? «Пожалуйста, покажите ваши вещи, что у вас есть с собой» Мы не присутствовали, но я даже в разговорах не помню такого, чтобы надо было обязательно раздеть догола и общупать всего.

Корреспондент: В правилах внутреннего распорядка описаны возможные меры наказаний, а как на практике они применялись? За что делали выговор, а за что сажали в ШИЗО? Насколько я понимаю, за невыполнение нормы выработки в ШИЗО не сажали?

Белов: За систематическое невыполнение норм выработки или за отказ от работы сажали. Это грубейшее нарушение. Это сейчас осужденных там не могут трудоустроить, а мы обязаны были их трудоустроить, и с нас это требовали. А они обязаны были работать. Если осужденные не хотели работать (без уважительной причины, естественно), то, извините, мы наказывали вплоть до ШИЗО.

Корреспондент: Но начиналось всё с беседы?

Белов: Естественно! Никто ж сразу за первый невыход в ШИЗО не вёл! Единственный вариант мог быть, если он злостный – ну, раз он отсидел в ШИЗО за невыход на работу, потом опять. Мне приходилось часто эти вопросы решать. Я, бывало, спрашиваю осужденного: почему не пошёл, какие причины? «Да, говорит, не хочу». Предупреждаешь его устно или письменно, дескать, имей в виду, что следующий раз может быть наказание жестче. На второй день не пошел – ещё раз переговорили. Третий день не пошёл. Ну, а потом – извините… Там можно было и свидания лишить, и прочее.

Тут, видите, судить по самому поступку тоже нельзя. Надо смотреть ещё и на человека. Один – лодырь сам по себе. Ну, не хочет он работать. Он если и пойдёт на работу, то всё равно не будет делать норму, а будет болтаться (хотя и за это тоже наказывали). А у другого просто что-то там дома случилось. Вот он письмо получил – у него завихрения в голове какие-то, «не пойду я сегодня, и всё»…

Корреспондент: Из-за настроения.

Белов: Да, настроения нету. Ну, что его за это – сажать, что ли? Конечно, не сажали. Разговаривали. Ну, выговор объявишь, ладно.

Корреспондент: Когда мы общались с Владимиром Кургузовым, речь зашла о наручниках, и выяснилось, что в колонии был некомплект наручников и что они были никому не нужны. Известны ли вам случаи, когда приходилось применять подобные средства?

Белов: Мне, как начальнику отряда, – никогда. Да у меня и не было их, потому что они не предусмотрены для начальника отряда, это не его функциональные обязанности. Наручники если и были, то я не знаю, где.

Если уж человек сопротивляется – были такие случаи – скручивали. На то были и контролёры, которые надзор осуществляли. Схватят, прижмут – куда денешься. А наручников действительно не хватало, у нас их и не было свободных, да и необходимости не было.

Корреспондент: Помимо этих наказаний были какие-то поощрения?

Белов: А как же! Были люди, которые нормально работали, актив там у нас был. Были среди них и художники. Один осуждённый наглядную агитацию мне делал, газеты помогал рисовать. Таким и дополнительное свидание давалось, и благодарность (ну, она вроде не считается, но всё равно). Тогда, по-моему, дополнительных посылок не было, сейчас уже забыл, времени много прошло.

Корреспондент: Ну и зарплату ведь они получали?

Белов: Да.

Корреспондент: Вот если сравнить ту часть, которую они получали из этой зарплаты после вычета доли на содержание и т.д., с тем, что получали аналогичные специалисты на свободе, то какие были примерно соотношения?

Белов: Они, по-моему, 50% сразу отдавали на содержание, а остальное шло на их счета. С их лицевых счетов, если были иски по приговору суда, тоже вычиталось. Из этих же денег они покупали продукты питания в ларьке. У кого есть свои деньги – пожалуйста. Но тогда было требование: заработанные деньги, а не просто деньги, которые тебе дядя пришлёт или кто-то там.

По тем временам, в 70-е годы, допустим, 100 рублей были большой зарплатой. Если мы получали 100 рублей, когда приехали, то они получали, ну, может, 60 – тогда «минималка» была, как её называли. На заводе могли заработать 70-80. Кто хотел, и больше могли заработать на сделке. А если оклады были, то оклады одинаковые. Вот и считайте – половина уходила на содержание, остальное было у них на счёте. Ну, процентов 40-50 от вольного рабочего.

Кто-то уезжал с деньгами, кто-то с большими деньгами уезжал. Ну, это обычно те, которые работали нормально и сидели долго [смеётся]. Т.е. за весь срок деньги-то не тратились – некуда было тратить, кроме как на питание да на папиросы. Домой они не посылали, хотя можно было – никто не запрещал.

Корреспондент: А вот что касается досуга. Понятно, что он был как-то организован, но оставалось ли у осужденных свободное время, когда они были ничем не заняты и могли собираться, пить чай, ходить свободно где-то?

Белов: Могли. Во-первых, я ведь тоже не всё время в отряде. Иногда я с утра бываю, с подъёма до вечера, а вечером они там в отряде одни.

Бывало, мероприятия проводились, кино или лекции (а тогда ещё и политинформацию проводили). Диафильмы крутили им. Бывали моменты, что ездили специально, доставали диафильмы. Там же бывали и про природу и другие, чисто познавательные. Всё равно им это было интересно, потому что люди некоторые, особенно старые, многого не видели и не знали. Так им когда показываешь этот диафильм, да ещё кого-то заставишь читать (они сами читали) – так они сидят, смотрят, слушают, обсуждают.

Ну, это не каждый день, естественно, поэтому время чай попить – пожалуйста. У них там была комната, где можно посидеть, чай попить, покурить.

Собраться свободно мы им не могли дать. Что они там обсуждают, кто его знает? Поэтому такого, чтобы как секцией собраться, посидеть, поговорить о чем-то о своём – такого не было. Ходил тот же контролёр, контролировал, чем они занимаются в свободное время.

А свободное время было – пожалуйста. Читайте газеты, читайте книги, пишите. Кто-то даже научными работами занимался, кто-то языки изучал.

Корреспондент: Кстати, некоторые обвиняют советскую власть в том, что осужденные ничего не могли писать, что все их «труды» у них отбирали.

Белов: Да почему!? Вот евреи, допустим, иврит учили – так у них все эти записи оставались. Ну, брали для проверки, что они там рисуют. Это ж положено. Мало ли, что он там сочиняет – может, опять «хронику» какую-то пишет. Что тут удивляться? Если нет ничего, то возвращали.

А так, вплоть до рассказов пишите. Только, смотря, что же там написано. Статьи даже пытался Ковалёв писать какие-то там, по философии.

Корреспондент: Среди мифов о «Перми-36» много туалетной тематики – очень впечатляет многих нынешняя обстановка в камерах. Наиль Соматович рассказывал нам, что в ШИЗО должны были стоять литые чугунные унитазы – это действительно так? Они там были?

Белов: Да, но только не как современные – там просто в полу была сделана площадка, в неё вмонтирован этот самый «унитаз», действительно чугунный, тут – кран, чтобы открывать воду  и смывать после себя. Вот и всё.

Корреспондент: Т.е. там был и водопровод?

Белов: Ну да, а как же! Иначе задохнёшься.

Вот общий туалет был сначала похуже, но потом его сделали посовременнее – времена менялись, требования немножко другие стали. Таких как сейчас, платных туалетов, чтобы тебе там и руки помыть можно было и т.д, конечно, не было никогда. Тогда на улице и в обычный общий туалет страшно было зайти, чего ж вы хотите для зоны.

Корреспондент: В 1980 году в 36-й колонии как раз был создан участок особого режима. Вы успели его застать? Чем он отличался?

Белов: Во-первых, это помещения камерного типа. Барак камерного типа – он так и назывался. Камеры на двоих, по-моему, были. Их там было немного – человек 20 от силы, по-моему. Бывал я там последнее время, и дежурным ходил, потому что не было людей и надо было помогать, подменять.

Они сидели в камере, занимались своими делами. Читали книги. На прогулку их водили на прогулочный дворик – там был предусмотрен. Работы как таковой не было, хотя там мы тоже что-то пытались сделать типа рабочей камеры, чтобы, кто хочет, мог выйти поработать. А остальные условия – как в ПКТ.

Корреспондент: На одной из экскурсий нам рассказывали, что на ночь на территорию особого режима выпускали собак, чтобы они бегали вокруг барака.

Белов: У нас собак-то не было. Откуда они их взяли-то?

Корреспондент: Это вопрос к авторам, да.

Белов: Если была в роте собака – одна или две, – так это для конвоирования, когда увозить куда-то надо было. Кто ж собак будет держать специально для этого. Не было этого, сколько сам ходил туда дежурным. Да и что там смотреть? Окна закрыты на решётки снаружи. Отбой сделали – прошёл, посмотрел. И периодически ночью – обход. Также есть глазок – посмотреть, что там делается. А собак там не было. Может, после моего отъезда и появились, но в 1980-м их не было.

Корреспондент: В нашем первом интервью с Анатолием Алексеевичем Терентьевым он сказал, что «Мемориал» никогда не обращался к ветеранам, не интересовался их свидетельствами, а Татьяна Ивановна Марголина на одном брифинге заявила, что «несколько лет назад С.А. Ковалёв встречался с работающими там людьми, и мнение сотрудников колонии также было очень широко представлено». Вам что-то известно про эти встречи?

Белов: Нет. Когда это он проводил, интересно? Я бы сам с ним хотел встретиться [смеётся]. Да и потом, кого они туда приглашали? Если бы приглашали тех, кого Вы назвали – мы же всё равно между собой общаемся – всё равно мы бы знали, что такая встреча состоялась. Может, приглашали, кого им нужно, – это другой вопрос.

Корреспондент: На том же брифинге Татьяна Ивановна демонстративно посоветовала директору Шмырову провести экскурсии для бывших работников колонии, у которых мы брали интервью: «Считаю, что этих людей обязательно нужно пригласить в колонию и рассказать им то, что сегодня экскурсоводы говорят людям. И показать документы». Может быть, у Вас есть какое-то ответное слово или совет для Татьяны Ивановны?

Белов: Вот по ШИЗО у меня вопросов нет – как ШИЗО стояло, так оно и стоит, т.е. реально то, что было там в наше время. Что наговаривают там какие-то моменты – это другое дело, а внешне – нормально. А общежитие – не то. Не тот «барак» даже, так скажем. Туда страшно заходить-то, в эти деревянные нары. У нас зайдёшь – всё ровно, как в солдатской казарме: коечки стоят, всё чистенько, всё заправлено, всё аккуратно. А Марголиной что сказать? Тут многое можно говорить. Она говорит то, что ей говорят, – политика.

Корреспондент: Была ли между разными группами заключенных какая-то особая напряженность, или они ровно друг с другом общались? В частности, например, каратели и «политические».

Белов: Наверное, была какая-то разобщённость. Сказать, что вот эти «опущены», а вот эти нет – разницы не было, жили все вместе и спали все вперемешку. Т.е. не было такого, что этот уголок для карателей, этот – для антисоветчиков, а этот – для националистов. Не было такого грубого разделения, хотя в общении всё равно, наверное, просматривалось, потому что молодёжь всё равно к карателям относилась с осуждением.

И наоборот. Был один поволжский немец, которого забрали в каратели в войну. Принимал участие в расстрелах. Смертей за ним много по приговору, тысячи. Да-да, тысячи расстрелянных. И вот, я уж не помню, что произошло, какая-то акция, может, была. Мы с ним разговорились.

- Да, вот эти вот опять недовольны.

- Блин, недовольны! Мне бы, б##, ща автомат – как бы дал!

[смеётся] Вот как они относились? Внешне всё нормально, а вот высказывание такое у него прошло.

Корреспондент: Дело в том, что, когда на упомянутом брифинге речь зашла о составе осужденных в 36-й колонии, и выяснилось, что значительная их часть – это военные преступники, то директор музея Шмыров стал утверждать, будто бы карателей подсаживали к политическим в качестве издевательства: «Для чего? Ну понятно для чего – прессовать политзаключённых».

Белов: Нет [смеётся]. Во-первых, это 1972 год. У них уже возраст, и отсидка довольно большая. Кто сел в 60-м году или пораньше, но по тому ещё кодексу, у них уже сроки заканчивались при мне. Они уже своё всё пережили. Им смысл был трогать этих антисоветчиков? Никакого. У них политика своя была: вы нас не трогаете, мы вас тоже не трогаем. Не получилось бы у них прессовать – старые они уже были, да и не дал бы никто.

Корреспондент: А какие-нибудь запоминающиеся события случались на вашей памяти в 36-й колонии?

Белов: Однажды мы пошли по режимным вопросам и взяли с собой фотоаппарат – хотя в зоне фотографировать, в принципе, не разрешалось, но всё было согласовано – и поснимали нарушителей режима: кто расстёгнут, кто где-то курит не там. Потом вывесили стенгазету, написали небольшие стихи. Это ещё при Котове [первом начальнике колонии] было. Ох, они ходили! И смеялись, и злился кто-то! Вот это было интересно! Ну, это для меня было интересно как для начальника отряда, воспитателя. Мне потом говорили: «не может быть!», «где это такое?» Знал бы – сохранил.

Корреспондент: Большое Вам спасибо, Владимир Александрович, за познавательную беседу!

Вели беседу и записали интервью
члены движения «Суть времени»
Гурьянов Павел и
Олесь Гончар,
стенограмма — Олесь Гончар

 

 

Оставить комментарий

*