«Пермь-36. Правда и ложь» Часть 11 | Суть времени — Пермь и Пермский край

«Пермь-36. Правда и ложь» Часть 11

Рубрика: Историческое достоинство

Мы продолжаем нашу серию интервью с бывшими сотрудниками 36-й колонии, ныне превратившейся в «музей политических репрессий», и сегодня мы поговорим с Беловым Владимиром Александровичем, который 8 лет служил в ИТК-36 начальником отряда.

Корреспондент: Владимир Александрович, расскажите, пожалуйста, когда Вы начали работать и на какой должности?

Белов: Я приехал в 36-ю колонию в октябре 1972 года после окончания Владимирской специальной средней школы МВД СССР. Работал начальником отряда вплоть до 1980 года.

Первое знакомство с колонией произвело такое впечатление, что осуждённым там дозволено много лишнего. Поскольку я знал требования законодательных актов, требования внутреннего распорядка и т.д., меня несколько удивило, какие порядки в зоне – слишком много вольностей. Это в моём понимании, тогда бывшего студента.

Но в дальнейшем пришлось смириться, что есть определённые уступки в выполнении требований, которые должны были бы соблюдаться, ну и кое-какие жесткие меры принимать, чтобы всё-таки привести это в соответствие.

Когда я пришёл, колония уже действовала с июля 1972 года, т.е. прошло где-то 4 месяца, когда я туда приехал. И ещё не все требования, которые именно предъявлялись к осужденным после их привоза из других колоний, смогли внедриться в жизни, потому что было большое сопротивление со стороны осуждённых, нежелание выполнять то, что написано в правилах внутреннего распорядка. Считалось, что это ущемление их прав, ущемление человеческого достоинства, религии и т.д. – много вопросов было.

Несколько удивил и даже в какой-то степени обеспокоил контингент, который там был. Когда я начал знакомиться с теми, кто был у меня в отряде (ну и вообще, в колонии), то появилась какая-то настороженность, потому что были люди с высшим образованием, были кандидаты наук, были юристы с высшим образованием. Т.е. люди-то довольно грамотные (не большинство, конечно). В связи с их образовательным уровнем, я думал, появятся определённые трудности, но потом, в принципе, освоился.

Когда я пришел в колонию, начальник ИТК на первом же инструктаже жёстко поставил условие: обращаться к осужденным только на «Вы», никаких вольностей в обращении с ними быть не должно. И практически весь срок, с кем бы мы ни общались, кто бы ни был – неважно, Ковалёв Сергей Адамович, или Залмансон, или, допустим, из карателей кто-то – всё равно приходилось выполнять требование и обращаться только на «Вы» или по имени и отчеству.

Корреспондент: Скажите, какое у Вас было звание?

Белов: Я пришёл после школы лейтенантом. В 1980 году я перевёлся в областное управление в звании капитана.

Корреспондент: Какой был контингент среди вашего отряда, среди других отрядов и всей колонии?

Белов: Я сейчас, конечно, в процентном отношении не могу сказать, сколько карателей и т.д., но наряду с теми современными преступниками, которые были осуждены за антисоветскую агитацию и пропаганду, было очень много и современных изменников. Именно невоенных. Кто-то с армии уходил, кто-то секреты продавал (было и такое), сидели за попытку угона самолёта – еврейская группа (Менделевич, Залмансон – это те, с которыми приходилось сталкиваться чаще по всем вопросам). Много было военных преступников, карателей, у которых срок был 25 лет, т.е. осуждённых ещё по 58-й статье (тоже за измену Родине), много было так называемых «лесных братьев» из Прибалтики, с Западной Украины, которых уже после войны вылавливали.

Были просто, так сказать, «хулиганы». Под марку того, что они выступали против «террора», против «зажима» всех этих «свобод», – где-то лозунг выкинут, где-то ещё что-то. Просто по хулиганству. Но сам поступок-то подходил как раз под эту статью, т.е. высказывались как бы антисоветские, антиправительственные лозунги. Хотя, если так разобраться – ну, чистый уголовник. Но таких были единицы, действительно, их немного было.

Корреспондент: Как менялся состав заключённых со временем? Были какие-то увеличения или уменьшения разных категорий?

Белов: Конечно. И количество изменилось: когда я пришёл, у меня было 100 с лишним человек в отряде. И в отряде были каратели, полицаи – военные преступники, так их назовём. Было их, допустим, процентов 40, может быть, 50 – это так, грубо, неточно. Но они же освобождались потихоньку, а новые люди этой категории не появлялись. Потом и людей становилось меньше в отряде, и приходили новые, чисто по статье «антисоветская агитация и пропаганда».

Но поступление потом меньше стало. Как-то меньше преследовалось, больше свобод стало. И под конец, когда я уже заканчивал работу, у меня почти половина отряда была только – где-то человек 60, но там уже больше было именно современных, за «антисоветскую агитацию и пропаганду». За измену были единицы – как-то уже спокойнее было. А вот первое время, там где-то у меня 3, 4 или 5 человек было за измену Родине из Советской армии: попытки перехода границы и другие нарушения. Поступлений не было – почему, в какой-то степени, оно и закрылось потом со временем. Остались 35-я и 37-я, да и там тоже было немного.

Корреспондент: Сегодня активно продвигается идея уравнивания нацизма и коммунизма, и проскальзывают намёки, позиционирующие «Пермь-36» как русский Аушвиц, как концентрационный лагерь, где люди голодали, жили в холоде, где всё было ужасно. Приезжают директора немецких музеев концлагерей и говорят, что у нас с ними общая русско-немецкая история: и здесь и там – террор и концлагеря. Какие условия на самом деле были в колонии?

Белов: Да меня самого удивило, когда я попал в музей (как-то раз мы с моей супругой, которая тоже там работала, посетили его). И мы удивились, откуда это взяли всё? Откуда эти деревянные нары? У нас их никогда не было. Там были обычные койки (тех времён), которые были в простых советских общежитиях. Ну, в два яруса – что делать, такие требования тогда были ко всем.

Я бывал в других колониях, видел, как там живут, и приехал сюда – ну, извините! Тут и расстояние от коек не такое, что они друг о друга стукаются – жили спокойно. Тумбочки там у кого-то есть, у кого-то нет, а тут – у каждого тумбочка стояла, чтобы положить личные вещи. О постелях я уж и не говорю – какие там голые нары?! – обычное постельное бельё: матрац, подушка, простыни, полотенце. Сейчас не могу сказать, но, по-моему, раз в 10 дней менялось, но, в принципе, грязи не допускалось. Поэтому сказать, что там были жёсткие условия, я не могу.

Потом мы спросили, и нам ответили, что это они взяли не 36-ю колонию, а это, вроде как, в ГУЛАГе так было. Я говорю: ну, конечно, давайте, вспомним 1936 или 1937 год – тогда, может, там что-то и было, но у нас такого не было.

В каждом общежитии был умывальник. Не на каждого осуждённого, но как положено по требованиям. Баня была – извините, в посёлке такой не было, какая у них была. Медчасть – в зоне. Фельдшер был, врач, медсестра – всегда. Всё обслуживание и обеспечение даже с такими-то зонами не сравнишь, я уж не говорю про концлагеря.

Клуб построили какой! Кино! Но кино – уж какое привезём (свои требования были и по идеологии, и по всем вопросам). Мы не могли привозить американские фильмы, как вон сейчас их гонят по телевизору – смотреть не на что, одни убийства. Обычные советские фильмы были.

Библиотека была. Ну, что ещё надо было для осуждённого? Чтобы варьете показали или что-то другое? Это не предусмотрено было по правилам. А то, что требовалось по правилам от нас, со стороны администрации выполнялось от и до. Даже больше.

По питанию. Извините, они в столовой такие продукты имели!.. 72-й год. Если Вы помните, мы и сами не очень богато жили, но у них мясо было (не для всех, а кому положено по нормам питания), селёдка была. Мы селёдку не видели, а у них – пожалуйста – она всегда была, обязаны были выложить им. Готовили у них свои повара, из числа осуждённых, но мы обязаны были прежде, чем кормить их, снимать пробу. Я лично сам пробу иногда снимал, потому что приходилось ходить дежурным по колонии и это входило в обязанности. Кормили как в обычной столовой. Нельзя сказать, что баланда, но, конечно, не деликатес. Питание было нормальное и по достатку – никто не жаловался, что ему не хватает еды.

И столовая – просторная. Ходили, правда, строем, но, опять же, это всё было предусмотрено по правилам: построились, пошли, сели, поели, встали, вышли. Никто не гнал, команды никакой не было. Поел – спокойно вышел. Показывают иногда, будто там «сели-встали», «поел, не поел – бегом» – нет, всё было нормально. Понятно, в принципе, с каких позиций всё это высказывают, но равнять… даже близко не поставишь!

Им – кто хотел, естественно, не всем – особенно «антисоветчикам», прессу присылали. Выписывали они сами – имели возможность. И родственники им выписывали, почта шла. Мы таких журналов не видели у себя, а им шло через Москву, через Питер – имели возможность читать практически всё, что хотели, за исключением, естественно, того, что и у нас-то не допускались нигде по закону. Книги – пожалуйста, библиотека была. Возможность купить книги по почте тоже была. Поэтому не знаю, как им можно было жаловаться на эти вещи.

Корреспондент: А вот ещё была информация, что продукты, которыми питались заключённые, доставлялись с той же базы, что и для сотрудников. Это так, действительно? Т.е. получается, качество продуктов было одинаковое – что у вас, то и у них?

Белов: Да, действительно, мы с одной базы возили, поэтому что там говорить, будто мы им «гнильё» подбросили, а себе взяли хорошее?

Корреспондент: В одном ведомственном журнале мы познакомились с интервью Довганича, где он рассказывал, как помогал организовывать голодовки. Вам что-нибудь про эту его деятельность известно? Вы знакомы с ним? Может, он что-то рассказывал вам лично?

Белов: Довганич, Довганич… [улыбается] Авантюрист он и махинатор. Вот отсюда его, возможно, куда-то и приглашали. Чтобы организовать саму голодовку – нет, а вот организовать питание этим заключённым, которые сами не голодают, – да, мог. Единственный, который голодал реально – это Бондарь. Не слышали такую фамилию?

Корреспондент: Нет.

Белов: Ну, потому что он с ними не очень-то и знался. Он сам с Украины.

Корреспондент: Тоже «политический»?

Белов: Да, он тоже по этой статье сидел. Вот он действительно голодал. Я присутствовал даже при принудительном кормлении. А остальные – это так… Всё равно они ели и пили потихонечку. Вот этим Довганич и мог заниматься – достать хлеба, достать продуктов из посылок, достать ещё чего-нибудь, может, даже из той же столовой. Но сам он «политическим» не был.

Корреспондент: Говорят, что в колонии были тяжелейшие, вредные и опасные условия труда; что люди заболевали смертельным силикозом лёгких, когда набивали ТЭНы для утюгов. И ещё было смертельное заболевание, пеллагра, как одна из экскурсоводов рассказывала. А это, по сути, авитаминоз.

Белов: Естественно, там был не курорт. Кто ж их там будет откармливать яблоками, апельсинами, мандаринами и прочим (мы их тоже не видели, кстати)?

Ну, а условия труда… Операции, которые они проводили, делали [на заводах] женщины и молодёжь, которая не имела никакой специальности. Там ничего умного-то не надо было делать. Они сидели, собирали эти спиральки. Вот сложность была, на спиральку накрутить два контакта! От чего там может быть эта болезнь?

Потом, делали ручки для утюгов. Везде делали их: и на заводе делали, и здесь делали. Условия труда были одинаковые. Осужденному положены были спецжиры за это – они ему выдавались.

Мы точно так же там находились. Не постоянно, но каждый день мы в этих цехах бывали. И не по пять минут – бывали час, бывали два. То с мастером, то с ними походишь там, какие-то вопросы порешаешь. То же самое – и никто, вроде, не заболел ни авитаминозом, ни чем.

Ну, а что им там ещё было предложить? Макароны продавать? Не было там такой работы. Какая была, такой и обеспечивали. И норму делали, и больше нормы делали. А кто не хотел, естественно, придумывали разные причины – можно ведь придумать, что хочешь, когда не хочешь работать.

Корреспондент: Рассказывают, что нормы были настолько высоки, что никто не справлялся, и наказывали не только осужденного, но и сотрудника колонии, который его курировал.  Для того, «чтобы этого не допустить, они брали станки домой, где члены их семей выполняли норму». Правда ли это?

Белов: Да нет, конечно! Что дома сотрудники чего-то делали – это всё из анекдотов. Это раз. А во-вторых, никто никогда за невыполнение нормы осужденным не наказывал работника колонии. Требовали, чтобы мы приняли меры к тому, что бы осуждённый работал и делал норму. Ну, а предъявление требований вполне вписывалось в рамки тогда действовавшего распорядка.

Корреспондент: Ещё говорят, что ШИЗО сажали всех за любые малости. Экскурсовод говорит, мол, знаю точно, протокол где-то есть, могу показать – но, правда, не показывает – о том, что человека посадили в ШИЗО «за антисоветскую улыбку». Вот, шёл человек и «антисоветски улыбался»!

Белов: Да мы б тогда их всех посадили по очереди! Тогда надо было бы оставить помещение ШИЗО для отдельных, которые не нарушают, а всю зону сделать ШИЗО. У них у всех ехидные улыбки были – что тут удивляться? Единственное, кто полицаи, те уже смирились со своей участью, что им всё равно здесь сидеть, и никто их отпускать не собирается никуда. А у этих – конечно, и шутки такие язвительные, и улыбка.

В ШИЗО действительно сажали лиц, которые не хотят работать, но бывало даже и другое, особенно, с молодёжью. Сафронов был такой. Пацан – лет-то ему было 20 с небольшим. Из армии пытался за границу уйти. И, конечно, если его подзудит кто-нибудь: мол, ты там выступи, – то ему-то что, пофиг! И вот он мог наорать, мог что-нибудь ещё сделать. Ну, и сажали в ШИЗО – что поделаешь. Драк там как таковых не было – у нас не общая зона, – между собой они общались нормально, культурно. А вот такое, чтобы сорваться, накричать, нагрубить, нахамить – таких немного было.

ШИЗО у нас иногда и пустовало, вообще никого не было. Тем более, надзор-то за нами был не как за обычными зонами, а построже. Прокуратура постоянно приезжала. И за малейшее отступление с нашей стороны – получали, и много получали. С той же работой – это ведь требование закона было, и прокуратура спрашивала: «Почему они у вас сидят и не работают? Они обязаны работать! Давайте, создавайте…» Вот мы и создали эту рабочую камеру.

А условия – как во всех ШИЗО. Если вы видели это ШИЗО, в принципе, там ничего практически не изменилось – нормальная обычная обстановка.

Корреспондент: Ковалёв рассказывает, что, когда он был в ШИЗО, там был жуткий мороз, он еле-еле грелся у какой-то маленькой трубы. Какой там был температурный режим, обстановка, была ли одежда у заключенного?

Белов: На ночь они расправляли постель, а днём она закрывалась, и они сидели за столом. Бушлаты им не выдавались – только на прогулку. Но вы ж поймите и уральскую погоду. У нас бывает нормальная погода на улице, а бывает, что и дома 20 градусов и меньше – конечно, сидеть в рубашке ты не будешь. Возможно, было там и такое, но сказать, что там замерзали – нет, это я покривлю душой, не буду. Холодно бывало. Ну, так правильно, 50 градусов мороз – это где выдержать такое! А там же всё каменное – оно как простыло, попробуй его натопи.

А котельная у нас была. Это мы дома печки топили дровами, а у них – паровое отопление. Надо – значит, погорячее делали. Это всё регулировалось. Бывали моменты, что прижмёт мороз под 40 с лишним да постоит недельку-вторую – конечно, там могло быть и прохладно, ничего не могу сказать. Сейчас не помню, но, по-моему, когда уже было действительно прохладно, то выдавали им бушлаты днём, чисто по-человечески. Тоже ведь понимали, что он там будет простывать и всё прочее. Нам тоже больные они ни к чему – никто и не стремился к тому, чтобы сделать их здоровью хуже.

Корреспондент: А вот говорят, что за здоровьем не следили, что медицины в колонии практически не было.

Белов: У нас была медсанчасть. В медсанчасти даже был стационар свой. Не помню, сколько коек – может, 3-5, – но небольшой, естественно. Так врач работал! Одно время, когда было больше народу, – два врача! Санитар – постоянно. И если уж что-то там серьёзное – отправляли в центральную больницу.

Понятно, что, может, не всех это устраивало, если они где-то дома могли обращаться в какие-то элитные учреждения. Но все медикаменты, которые необходимы, практически всегда были.

И вообще, медсанчасть у них была даже лучше, чем у нас этот фельдшерский пункт на посёлке. И условия – лучше. У нас конура была, а у них домик отдельный выстроен был: там – палаты, стационар, здесь – приемная, амбулаторные. Лежали они в хороших условиях – даже сейчас в больницах бывает хуже.

Естественно, что тяжёлых больных – сердечные и прочие (люди и в возрасте были) – вывозили в центральную больницу. Кого необходимо, возили даже и в Пермь, по-моему, если уж что-то требовалось более серьёзное. Надо было – врачей вызывали (имеется в виду, тоже из больницы), если уж нельзя везти. Могли пригласить врача, чтобы посмотрел, определил: есть необходимость вывезти его в больницу – значит, забирали и увозили.

Конечно – я ещё раз говорю – не курорт, чтобы там врачи-профессора и всё прочее. Вполне обычное всё. Мы с этими же врачами общались, к ним же и ходили сами лечиться, когда болели, поэтому лечили одинаково – что их, что нас.

Корреспондент: На экскурсии гид не смогла назвать точные цифры, но сказала, что около 20 человек умерло за всю историю колонии, с 1972 по 1987 годы. А были сведения из других источников, более точные, что вообще только 4 человека скончались непосредственно на территории колонии. Какие сведения, по-вашему, ближе к истине?

Белов: Ну, я не знаю, что было после 1980 года, но до 1980 я даже и вспомнить не могу, чтобы был смертный случай. Нет, один, по-моему, был при мне. Уже в возрасте был человек – вот он, по-моему, был один. А чтобы 20… Это ж надо, чтобы каждый год по несколько – всё равно они бы в памяти отложились. Это ж всё равно происшествие, оно бы всё равно запомнилось. Одного помню, а что там было после – не знаю, но чтобы 20 – не думаю.

Во-первых, какой резон допускать, чтобы человек заболел и умер там, ну какой резон? Кто на себя ответственность возьмёт? Если человек заболел действительно серьёзно, то его сразу заберут в больницу – лечить надо, а не ждать, пока он там умрёт. Цели никто перед нами не ставил, чтобы их там заморить.

 

Окончание интервью с Владимиром Александровичем читайте в следующем выпуске.

Вели беседу и записали интервью
члены движения «Суть времени»
Гурьянов Павел и
Олесь Гончар,
стенограмма — Олесь Гончар

 

 

Оставить комментарий

*